Эдмунд Гуссерль . Феноменология.

Эдмунд Гуссерль (1859-1938). Феноменология.

Феноменология Гуссерля повлияла, так или иначе, на все последующие философские концепции 20-го века. У Гуссерля мы найдем много похожего с Кантом. Гуссерлеву феноменологию в некотором смысле можно рассматривать как разновидность позитивизма и в то же время, позитивизм – ее ближайший оппонент.

Гуссерль понимает философию как науку, свою главную задачу видит в прояснении истоков и возрождении подлинной рациональности.

Гуссерль стремится вернуть мышление на почву опыта (чтобы человек мыслил, исходя из того, что дано ему на опыте, ничего к этому не примешивая). В этом смысле Гуссерль, как и позитивисты, борец с метафизикой (со «взятыми с потолка» и произвольно принятыми на веру положениями,  знанием, не следующим из опыта).

И в то же время, Гуссерля категорически не устраивает позитивистский идеал  научности, поскольку позитивисты выносят за пределы  рационального рассмотрения (за пределы научного дискурса) все «последние вопросы», вопросы, связанные со смыслом (мира, вещей, человека). Человеку, как он есть, необходимо жить в осмысленном мире (а не просто в универсуме фактов), вещи, с которыми он имеет дело, должны иметь для него смысл и значение.

 

Замысел новой науки.

Гуссерль пишет, что необходимо вернуть человеческое мышление на почву опыта, но под «опытом» можно  понимать разное.

Ученый, как он фактически существует (реальный исследователь, прежде всего естествоиспытатель, поскольку наука всегда ориентировалась как на свой образец на естествознание) понимает под «опытом» опыт неких внешних вещей (чего-то,  что можно пронаблюдать, провести эксперимент, что можно потрогать). А это – не единственная форма опыта. Есть еще внутренний опыт (но его ученый «опытом» не назовет). То есть, говоря об «опыте», ученый уже произвел некую выборку, что будет включено в понятие «опыт», а что заведомо (apriori) опытом считаться не будет.

Позитивизм, грубо говоря, и есть такая философия ученых, исключающая из сферы научного рассмотрения все, связанное с человеческой субъективностью (изначальный пласт опыта).

Гуссерль в статье «Феноменология», написанной им для британской энциклопедии, объясняя смысл своего проекта (то есть, что такое феноменология), пишет, что нужна еще наука, которая  занималась бы, собственно сознанием. Не тем или иным видом предметного бытия, а тем, как сознание воспринимает вещи.

«Феномен» дословно – «то, что видно», «феноменология» — «наука о том, что видно», о том, как все дано сознанию. Феноменология – разновидность гносеологии, а не какая-либо онтология. Она говорит не о том, как что-либо есть, а о том, как что-либо воспринимается сознанием[1].

[1] В принципе, сходные вещи говорит Кант, объясняя свой замысел «критики чистого разума». Кант тоже имеет в виду науку, которая  занималась бы структурой познания.

_____________________________________________________________________________

 

Естественная и феноменологическая установки сознания. Epoche (эпохе), или феноменологическая редукция.

И если мы обратимся к тому, как сознание воспринимает вещи, то мы заметим, что само бытие вещей на опыте не дано.

На опыте вещь дана как такая-то и такая-то (обладающая определенным набором качеств), а реальность (существование) мы приписываем  ей отдельным актом сознания, у нормального человека в  нормальной ситуации всегда следующим за актом восприятия.

В какой-то ситуации мы можем видеть что-то и при этом полагать, что этого не существует (допустим, что это мираж, сон, что это смоделировано на компьютере[1]).

Гуссерль говорит о двух установках сознания. Вот это обычное действие сознания Гуссерль называет «естественной установкой» сознания: когда мы видим (воспринимаем) вещь и оцениваем ее как реальную или кажущуюся.

Гуссерль предлагает (для того, чтобы начать феноменологическое описание) перейти из естественной установки сознания  в феноменологическую, в которой первое действие совершается, а от второго мы воздерживаемся: вещи рассматриваются как так-то и так-то данные сознанию, а на приписывание им значения существования (или несуществования) накладывается запрет.

Гуссерль говорит, что феноменолог в феноменологической установке должен соблюдать эпохе (epoche)[2], воздерживаться от полагания существования (или же несуществования) вещей и рассматривать их только постольку, поскольку они даны сознанию.

Из сказанного ясно, что Гуссерль вовсе не утверждает, что данные нам на опыте вещи не существуют (являются только кажимостью), он лишь говорит, что (пока длится феноменологическое описание) нам должно стать как бы все равно, существует ли вещь, или она только представляется.

 

На уровне языка феноменологическое epoche проявляется очень просто: в замене глагола «есть» (и всех его форм) на «дано», «полагается», «воспринимается как»[3], и т. п. (речь феноменолога становится более окольной, чем естественная речь).

 

Это воздержание от полагания вещей в качестве существующих (несуществующих) Гуссерль иначе называет «феноменологической редукцией»:  мы  «заключаем мир в скобки» в качестве существующего независимо от сознания и остаемся со сферой, собственно, субъективного.

Но это не означает, что сознание остается наедине с собой: после проведения феноменологической редукции  у меня остается весь мир, но в модусе «как он дан сознанию». Иными словами (говоря кантовским языком) мы остаемся с вещами как феноменами.

Также Гуссерль говорит о «трансцендентальной редукции». Грубо говоря, это – та же самая операция,  совершенная не над вещами (мира), а над собственным «я»: я должен абстрагироваться от себя как от человека, реально живущего в мире, от фактичности своего существования и рассматривать себя лишь постольку, поскольку я дан себе в моем  собственном опыте[4].

[1] Конечно же,  во времена Гуссерля не было компьютеров, но он, как и Декарт, пользуется образом связанного сна, который нельзя было бы отличить от реальности. С легкостью додумывается реальность, как она изображена в фильме «Матрица»: то, что я сейчас вижу, могло бы не существовать и при этом воспринималось бы таким же. При этом я мог бы знать, что это спродуцировано виртуальной системой, и мог бы этого не знать, сама «видность», воспринимаемость вещей от этого не изменилась бы. Но в одном случае я бы придавал воспринимаемому значение существующего, а в другом, — несуществующего. Да, Матрица – хороший пример для иллюстрации мысли Гуссерля!  А именно: мысли о том, что акт восприятия вещи и акт приписывания ей значения существующей (несуществующей) —  это два различных акта сознания.

[2] Эпохе (epoche) –  ключевой термин феноменологии. Дословно означает «воздержание» Гуссерль позаимствовал этот термин у греческих скептиков, но более известен он именно как термин философии Гуссерля.

[3] Простейшая смысловая форма языка – высказывание. Предложение устроено так: мы утверждаем, что А есть В  (яблоко /есть/  красное, дерево /есть/ зеленое). Феноменолог должен был бы сказать, что яблоко дано как  красное, а дерево воспринимается в качестве зеленого.

[4] Об отличии феноменологии от психологии: феноменологическое описание осуществляется в феноменологической установке, вещи и сам субъект рассматриваются в модусе как-все-это-дано-сознанию. А психология рассматривает человека как естественное существо, как часть этого мира, не абстрагируясь от фактичности его существования (от того, что у него есть руки и ноги, определенным образом устроенное тело, и т. д.)  Феноменологическое описание это (образно говоря) описание поверхности без учета глубины: вещи и мы сами есть что-то по сути (по крайней мере, мы так полагаем), но феноменологическое описание этой «сути», этой глубины вещи не берет в расчет, ограничиваясь только «поверхностью» (тем, как все непосредственно дано).

При этом однако, Гуссерль говорит о том, что феноменология может много дать психологии. Что возможна феноменологическая психология, которая, впрочем, никогда не  сольется с, собственно, феноменологией.

____________________________________________________________________________

Восприятие, как процесс конституирования вещи сознанием.

Рассмотренное в феноменологической установке восприятие  предстает именно как процесс, действие, длящееся во времени. Феноменолог заключает мир в скобки (в качестве существующего), чтобы посмотреть, как мир становится в качестве  мира для меня (для воспринимающего субъекта). И, поскольку вещи, в качестве  предшествующих актам моего восприятия заключены в скобки, становится заметно,  что процесс восприятия есть активность (а не пассивное усвоение информации). Сознание, по мере опыта (по мере восприятия вещи), как бы творит ее. Вещь постепенно выступает из мрака   непознанности  на свет сознания. И этот мрак действительно подобен мраку небытия. Сознание же оказывается чем-то вроде творца или конструктора мира[1].

Термин, которым в данном случае пользуется Гуссерль – «конституирование» (от слова «учреждать»).  Он говорит о процессе восприятия как о процессе постепенного конституирования вещи сознанием.

 

Заметьте, Гуссерль говорит о «сознании». И в это понятие «сознание» входит и «восприятие» и «рассудок» и «разум» (точнее, он не разделяет их). Дело обстоит не так, что человек сначала просто  усваивает информацию, а потом его рассудок и разум обрабатывают ее. Если мы рассмотрим реальный процесс восприятия (на примерах, как это делает Гуссерль в своих работах), то мы заметим, что восприятие вещи с  первого момента уже есть ее осмысление (понимание, интерпретирующая сила  включены уже с  самого начала, с момента «первичной импрессии»). Поэтому Гуссерль говорит о сознании, как о едином процессе восприятия-мышления.

[1] Мысль о том, что  сознание в процессе восприятия активно, можно найти уже у Канта, в этом суть его «коперниканского переворота» в теории познания.  Феноменологическая установка позволяет Гуссерлю продумать эту активность более последовательно. И главное, чего мы не найдем у Канта, — это рассмотрения восприятия(сознания) как процесса, длящегося во времени.

______________________________________________________________________________

Отличие феноменологии Гуссерля от кантовской философии: исключение  абсолютной точки зрения.

Но, до сих пор сказанное, — в общих чертах аналогично тому, что мы можем найти у Канта. А вот, где начинаются  явные  различия.

Как вы помните, Кант говорит о вещах  в двух отношениях: о вещах, как они есть сами по себе и о вещах как явлениях. Кантовская «вещь в себе» — это вещь, как ее видит Бог, вещь, как она могла бы быть увидена с точки зрения Субъекта, который видит все, как оно есть на самом деле. В то время как вещь во втором смысле – это вещь, увиденная  со стороны, с какой-то  частной точки зрения.

Гуссерлева феноменология «вещи в себе» не предполагает. Смысл феноменологической редукции и состоит в принципиальном исключении («заключении в скобки») такой точки зрения (с которой было бы видно все). Существуют (точнее – могут нами мыслиться[1]) только конкретные конечные человеческие точки зрения.

Значение гуссерлевой феноменологии для философии (и для гуманитарного знания вообще) можно сопоставить со значением  теории относительности для естествознания. Суть открытия Эйнштейна можно сформулировать так: не существует какой-либо (привилегированной) системы отсчета, относительно которой другие системы отсчета были бы относительными. Гуссерль же говорит об исключении  привилегированной точки зрения на вещи.

Гуссерль усматривает внутреннее противоречие в кантовском понятии «вещь в себе»[2].  Если «вещь в себе» – это вещь, увиденная с некой абсолютной точки зрения, с точки зрения Бога (и с этой точки зрения Он видит ее всю, как она есть на самом деле). То это означало бы, что для Бога вещи были бы не вещами, а были бы просто содержанием его сознания  (чистыми «видностями», картинкой перед глазами; идеями, а не вещами). Взгляд Бога  развоплощал бы вещь. А мы говорим о «вещи в себе»…

[1] Понятно, что в гуссерлевой феноменологии речь идет не о существовании или несуществовании Бога, о мыслимости (точнее – немыслимости) точки зрения Абсолютного Субъекта, обладающего исчерпывающим знанием о вещах. На суждение же о существовании/несуществовании Бога, как и на прочие суждения  о существовании накладывается эпохе.

[2] См. «Идеи к чистой феноменологии и феноменологической философии» пар. 43: «Полагать, что восприятия (и, соответствующим способом, любое иное созерцание вещи) не достигают самой вещи, — принципиальная ошибка. Вещь будто бы не дана в себе, в своем бытии в себе. От любого сущего будто бы неотделима принципиальная возможность попросту созерцать таковое и, в особенности, воспринимать его в адекватном восприятии, дающем таковое помимо всякого опосредования „явлениями». Бог, субъект абсолютно совершенного познания, а тем самым и любых возможных адекватных восприятий, будто бы естественно обладает таковыми — в чем отказано нам, существам конечным, — относительно вещи в себе самой. Однако взгляд такой противосмыслен. В нем ведь заключено следующее: между трансцендентным и имманентным нет сущностного различия, в том божественном созерцании, какое постулируется, пространственная вещь есть реальная конституента, т. е. она сама есть переживание, сопринадлежное к божественном потоку сознания и переживаний».

___________________________________________________________________________

«Назад, к вещам!»

К сущности вещи, — пишет Гуссерль, — принадлежит то, что она дана вместе со своей внеположностью сознанию. Вещь (непосредственно, на опыте) дана как нечто внешнее, как нечто, на что наталкивается мой взгляд, мое сознание, мои руки. Как нечто, что не пускает в себя; и как нечто, что видно с некоторой стороны, другая же его сторона  остается невидимой. Вещь дана как нечто, отчасти неданное.

Существуют (и могут быть мыслимы) только конкретные конечные точки зрения, с которых вещь дана так-то и так-то, но никогда не всеобъемлющим образом. Вещь, — пишет Гуссерль, — может быть дана на опыте «одностороннее, многосторонне, но никогда не всесторонне»[1].

Такова сущность феномена. Таким образом, слово «феномен», как оно используется в гуссерлевой феноменологии, не является синонимом слову «явление» (в том смысле, в каком оно фигурирует в классической философии).

«Явление» предполагает «сущность». Эта простая, базовая пара философских понятий предполагает две взаимодополнительных точки зрения на предмет:  ограниченную человеческую и абсолютную (философское понятие «сущность» предполагает точку зрения Бога).

 

Гуссерлево понятие «феномен» не предполагает «сущность» как  свою противоположность (сущность в смысле кантовской «вещи в себе»). Согласно Гуссерлю, вещь дана на опыте и то, что дано на опыте, — это сама вещь.

Гуссерль призывает человеческое мышление вернуться «назад к вещам». Но из сказанного ясно, что «вещи» («сами вещи»), к которым призывает вернуться Гуссерль, это совсем не то же самое, что кантовские «вещи в себе»: «сами вещи» не прячутся глубже того, что дано нам на опыте, — они и есть то, что дано на опыте. Они лежат на поверхности: феномен – это и есть сама вещь.

Гуссерль пишет, что мы разучились видеть вещи, и намерен научить человечество этому забытому искусству.

[1] «От собственной устроенности определенных категорий сущностей неотделимо то, что подобающая им сущность может быть дана лишь „односторонне», „многосторонне» же лишь в последовательности моментов и никогда не может быть дана „всесторонне»; соответственно и соответствующие таким сущностям индивидуальные обособления могут постигаться в опыте и становиться представлениями лишь в неадекватных „односторонних» эмпирических созерцаниях. Это верно относительно любой сущности, сопрягаемой с вещным, причем по всем сущностным компонентам протяженности, или материальности; и это, при ближайшем рассмотрении…, верно даже для любых реальностей вообще…». Э Гуссерль, «Идеи к чистой феноменологии…», Книга первая, § 3.

___________________________________________________________________________

Эйдетичность сознания.

Гуссерлевы тексты, пожалуй, чересчур конкретны, описательны, чтобы безоговорочно назвать их «философскими». Значительную часть их составляет рассмотрение на примерах того, как сознание воспринимает все то, что оно воспринимает. А какие выводы он делает из этих своих анализов?

Во-первых, Гуссерль категорически не соглашается с теорией познания Локка. Согласно Локку, сознанию изначально даны «простые идеи», — элементы информации, из которых сознание составляет целостный образ предмета («сложную идею»).

Обратимся к примеру. Что вашему сознанию дано раньше, «красное», «круглое», — или яблоко? Очевидно, что с самого начала, с первого момента, как только мы его видим, мы видим яблоко, целую вещь (и только потом, путем анализа, абстракции мы можем выделить ее отдельные качества).

Конечно же, мое тело, рецепторы моих глаз имеют дело с потоком информации, но на уровне сознания никакой работы по собиранию целостного образа из  элементов не заметно (а Гуссерль рассматривает восприятие именно на уровне сознания, а не на уровне работы тела). Сознанию с самого начала дана целая вещь (это парадоксально, но это так).

Гуссерль говорит о том, что человеческое  восприятие  эйдетично[1]: мы самого начала схватываем вещь как некую целостную форму (образ).

Мы изначально видим целую вещь, при том, что всей вещи мы не видим. У яблока есть обратная сторона, информация о которой не поступает к рецепторам моего глаза, но, тем не менее, мое сознание «автоматически» достраивает эту невидимую сторону (так, что усилий этого достраивания я не чувствую).

Человеческое сознания с самого начала схватывает вещь как целостную форму,  при том, что информации, чтобы заполнить эту форму – недостаточно (форма остается полупустой, предвосхищая актуальное восприятие). Поэтому мы и можем ошибаться (скажем, принять муляж яблока за яблоко, дерево за человека), потому, что восприятие всегда уже есть достраивание. Всякое видение вещи всегда парадоксальным образом есть узнавание, чтобы увидеть вещь, нужно уже знать, что это такое (если бы вы не знали, что яблоко – это фрукт, который едят, то что бы вы увидели?).

[1]  «Эйдетичность» — от платоновского «эйдос» («образ», «вид»).

_____________________________________________________________________________

Примеры восприятия предметностей. Идеальная предметность.

Сознание изначально схватывает вещь как целостную форму, притом, что эта форма вполне наполнится содержанием лишь в бесконечной дали, на горизонте. Восприятие (- конституирование) вещи предстает у Гуссерля как, в принципе, бесконечный процесс. По мере восприятия воспринимаемая предметность обогащается все новым и новым содержанием, но так, что это содержание всегда еще  может быть дополнено. Вещь как бы предстает сознанию все новой и новой стороной и «сторон» этих бесконечное множество.

Возьмем предметность чуть более сложную, чем яблоко. Например, дом. Дом может оказаться существенно разным с разных точек зрения, при разном освещении, в различную погоду и время года. Так же очевидно, что дом – это не просто совокупность кирпичей, определенным образом уложенных. Дом – это жилье. Если бы мы не знали о его предназначении, мы бы его не увидели.

Так же для моего видения дома не безразлично, случайный ли это дом, мой дом, или дом моего друга. А может быть это – магазин, контора или учебное заведение.

Вот, например, такая предметность, как МГУИЭ, рассмотренная в феноменологической установке (а МГУИЭ может быть рассмотрен как предметность). Ясно, что он не сводится к зданию, стенам, в которых располагается.  Так же, мы не получим МГУИЭ, прибавим к зданию всех посещающих его субъектов с их жизненными мирами. МГУИЭ есть что-то самодостаточное и целое.  Далее, в случае МГУИЭ заметен временной фактор: то, каким вы его увидели в первый момент знакомства отличается от того, что он есть для вас сейчас, и это в свою очередь будет отличаться от того, как вы будете видеть его, скажем, через три года. Каждый из нас видит эту предметность как-то по-своему (притом, что мы прекрасно друг друга понимаем, когда говорим о МГУИЭ).

В одних случаях более очевидно, в других – менее, что вещь (предметность) не сводится к своему материальному субстрату («кирпичам»). Она есть этот «материальный субстрат» + то идеальное (смысловое) содержание, которое мы на этот субстрат навешиваем, в результате чего она только и становится «вещью».

Дом не есть дом, если мы не знаем, для чего он; яблоко – не яблоко, если мы не знаем, что его едят. Невозможно абстрагироваться от «смысла» вещи (в таком случае осталась бы только совокупность кирпичей или поток информации).

 

В числе прочего, Гуссерль  приводит пример предметности, не имеющей пространственной составляющей: это мелодия (музыка не расположена нигде в пространстве, она лишь длится во времени). На примере музыки Гуссерль рассматривает структуру восприятия человеческим сознанием времени[1].

 

Так же, Гуссерль приводит пример предметности, у которой вообще нет материального субстрата: геометрия[2].

Что Гуссерль имеет в виду, когда говорит, что геометрические предметности  являются  идеальными предметностями (не имеют материального субстрата)?

В мире моего непосредственного опыта  нет точек, плоскостей, прямых и треугольников (в реальности, данной мне в опыте, есть что-то более или менее им соответствующее: стол, за которым я сижу – более или менее четырехугольный, поверхность его более или менее плоская). Но сущность геометрии – в ее точности, теоремы геометрии верны для идеального геометрического пространства, где существуют  прямые и треугольники (в реальности же – параллельные прямые обязательно пересекутся, потому, что мы не сможем начертить вполне параллельных прямых).

Для того чтобы теоремы геометрии продолжали быть верными, не обязательно, чтобы существовал мир (существование геометрии от существования мира не зависит). За то, для существования геометрии необходимо, чтобы существовал хотя бы один субъект —  носитель геометрии (нужно, чтобы ее кто-то знал, пользовался геометрическими предметностями).

Гуссерль задается вопросом: до того, как первый геометр придумал геометрию (до того, как этот некто сформулировал ее аксиомы, тем самым, задав свойства идеального геометрического пространства), где пребывали треугольники, прямые и плоскости?

Платон бы сказал, что идеальные предметности (например, геометрические) всегда уже были в мире идей. Какой-нибудь христианский платоник (например, Августин или Вл. Соловьев) сказал бы, что геометрические предметности существовали в уме Бога.

Если же мы такую точку зрения Абсолютного субъекта исключили, то мы должны сделать вывод, что идеальные предметности, до того, как их помыслил первый геометр, нигде не существовали. Первого геометра, пишет Гуссерль, нужно называть, следовательно, не «первооткрывателем»[3] геометрии, а «первоучредителем». Он изобрел геометрию, создал новую предметность с нуля (конечно, на основании опыта, но в его опыте не было геометрии, пока он ее не изобрел).

Это по Платону эйдосы существуют вечно в мире идей. У Гуссерля, при его подходе к рассмотрению сознания  эйдосы (смысловые конструкции) оказываются тем, что творится (учреждается)  человеческим сознанием в процессе его познавательной деятельности.

Позволю себе провести аналогию Гуссерля и Ницше (хотя это весьма различные мыслители): если Ницше пророчески изрекает, что человек является творцом всех ценностей, которые у него есть, то Гуссерль стремится это научно доказать последовательно обосновать (пользуясь средствами науки о восприятии – феноменологии).

[1]См.  Э. Гуссерль «Феноменология внутреннего сознания времени».

[2] См. Э. Гуссерль «Начало геометрии»

[3] Гипотетического первого геометра называет «первооткрывателем» Кант в Предисловии ко второму изданию «Критики чистого разума». Гуссерль останавливается на этом термине, уличает Канта в неправоте: открыть можно то, что уже существует.

_____________________________________________________________________________

Гуссерль о кризисе европейской науки и кризисе европейской рациональности.

Успех европейской науки, ее становление тем, что она есть сейчас, начинается в 17-м веке. Этот расцвет науки связан  с математизацией естествознания (наука, по крайней мере, в 17-м веке – это, прежде всего, естествознание (физика); в 17-м веке в основу физики была положена математика (и геометрия)[1]).

Идею математизации естествознания Гуссерль связывает, прежде всего, с именем Галилея. Галилей – великий человек, он определил облик науки на столетия вперед (и именно такая, математизированная, наука оказалась способной изменить облик мира, дать человеку столько власти над ним, сколько он сейчас имеет).

Но, тем не менее, Гуссерль считает, что в деянии Галилея была заключена роковая ошибка. Галилеем и его последователями так и не был прояснен смысл математической (геометрической)  идеализации мира[2].

В основе математизации естествознания Галилеем лежит убеждение, что «книга природы написана на языке математики», что реальность сама по себе, как таковая, — математична и геометрична.

Мы, поскольку мы находимся в рамках этой классической научной парадигмы, заложенной Галилеем, предполагаем, что в вещах, как они непосредственно воспринимаются, одни качества существенны, — другие нет. Когда я, например, гляжу на яблоко, то я сужу, что его форма, — это нечто объективно существующее, а, скажем, цвет – нечто только субъективно воспринимаемое (идея различения «первичных» и «вторичных» качеств, в развернутом виде сформулированная Локком и Гоббсом –  впервые была высказана Галилеем).

Такой взгляд на вещи (по сути дела) предполагает, что вещи, как они непосредственно даны в опыте, — ненастоящие (что это только субъективное восприятие вещей), а вещи таковы, какими их описывает математика (вещи не таковы, какими они даны нашим глазам; умозрение, основанное на математике, позволяет проникнуть глубже в их суть).

Гуссерль убежден, что это не так. Гуссерль – эмпирик. Для него «на самом деле» — это то, как все  дано на опыте (порядок опыта с точки зрения Гуссерля и есть единственный истинный порядок).

Галилей и его последователи не продумали (не поняли) смысл математической идеализации. Они поменяли местами математическую абстракцию и данную на опыте реальность[3].

Согласно Гуссерлю, математическая теория не проникает глубже в суть вещей, вещи таковы, какие они есть в нашем  жизненном опыте, в непосредственном восприятии, а научная теория надстраивает над этой почвой жизненного опыта еще одну смысловую конструкцию.

Гуссерль говорит о научном теоретизировании как о «набрасывании покрывала идей»[4]. Создатель геометрии создал еще один язык описание реальности. Он создал умозрительную конструкцию, которая, так или иначе, относится к этой, данной на опыте, реальности. Но первоначальная истина – в этой реальности, а не в умозрительной конструкции.

Да, конструкция работает. Главная функция науки – предсказательная: мы можем посредством теоретических построений предугадать то, что пока еще актуально не воспринято на опыте. Но при этом Гуссерлю не кажется приемлемой дедуктивная модель науки: он не согласен с тем, что мир можно понять исходя из неких очевидных для разума, простых аксиом, будь то аксиомы Евклида, или аксиомы Декарта (что мир можно истолковать весь, стоя в одной точке). Мир не столь однозначен, как геометрия, пространство мира не обладает такими четкими свойствами, как геометрическое пространство. И это – существенно.

Мы живем в реальном мире, том, который дан на опыте, а геометрия – это абстракция. Что не отменяет ее смысла и ценности как теоретической конструкции. Но если мы утверждаем, что суть мира самого по себе геометрична, то тем самым мы перечеркиваем значение непосредственного опыта человека, а ведь он, этот изначальный опыт восприятия, является истоком, почвой всякого научного теоретизирования.

 

Субъект (человек) является источником всякой (в том числе научной) смысловой конструкции. Если мы полагаем, что эти смысловые конструкции как-то уже существуют, даны нам в готовом виде (всегда предсуществуют человеку, уже есть в мире, или в уме Бога), то разум перестает, в сущности, мыслить.  Разум занимает пассивную позицию: мышление становится техническим,   становится техникой мышления. Техническое мышление способно оперировать вещами, решать вопросы, связанные с их использованием, но не способно решить вопрос (или даже поставить его) о собственных истоках и собственном смысле.

В этом, как считает Гуссерль и состоит кризис европейской рациональности.

[1] Будем подразумевать (и Гуссерлевы размышления это подразумевают) что геометрия – это часть математики. Или даже так: в основу новой, математизированной науки нового времени было положено (геометрическое) представление об идеальном, бесконечном пространстве, свойства которого идентичны по всем направлениям. В работе «Кризис европейских наук и трансцендентальная феноменология», пар. 1. 8. Гуссерль пишет: «…евклидова геометрия, да и вся античная математика, вообще-то признавала лишь конечные задачи, конечное, замкнутое априори…  Древние пошли весьма далеко, но все же не настолько далеко, чтобы понять возможность бесконечных задач, которые для нас кажутся чем-то само собой разумеющимся и связаны с пониманием геометрического пространства и геометрии как науки о пространстве. Для нас идеальному пространству принадлежит универсальное, систематическое, единое априори, некая бесконечная и, несмотря на бесконечность, внутренне замкнутая, единая, систематически развертываемая теория, которая, будучи построена на базе аксиоматических понятий и положений, позволяет сконструировать любые мыслимые пространственные фигуры с дедуктивной однозначностью…Концепция, в которой была выдвинута эта идея рационального, бесконечного универсума (Seinsall) вместе с идеей систематической, рационально постигающей науки, представляет собой нечто совершенно оригинальное. Здесь бесконечный мир составлен из мира идеальных объектов (Idealitaten) как таковых, а не из обособленных, несовершенных и случайно данных нашему познанию, любой объект постигается в его бытии самом по себе рациональным, системным, единым методом в бесконечном процессе познания».

[2] «Роковое упущение Галилея заключалось в том, что он не обратился к осмыслению изначальной смысловой процедуры, которая, будучи идеализацией всей почвы теоретической и практической жизни, утверждала его в качестве непосредственно чувственного мира (и прежде всего в качестве эмпирически созерцаемого физического мира), из коего и проистекает мир геометрических идеальных фигур. То, что дано непосредственно, не стало предметом размышления, не стало предметом размышления то, как в свободном фантазировании из непосредственно созерцаемого мира и его форм создаются, правда, в качестве лишь возможных, эмпирически-созерцательные и отнюдь не точные формы; какова мотивация и какова та новая процедура, которая впервые собственно и предполагает геометрическую идеализацию». Эдмунд Гуссерль. Кризис европейских наук и трансцендентальная феноменология.

 

[3] «В высшей степени важно подчеркнуть, что уже Галилей осуществил замещение единственно реального, опытно воспринимаемого и данного в опыте мира — мира нашей повседневной жизни миром идеальных сущностей, который обосновывается математически». Там же.

[4] «Одеяние идей, присущее «математике и математическому естествознанию», или же одеяние символов, характерное для символическо — математических теорий, охватывает все конструкции, с помощью которых ученые замещают жизненный мир, придавая ему покров «объективной, действительной и истинной» природы. Одеяние идей создает то, что мы принимаем за истинное бытие, которое на деле есть метод…» Там же. /Курсив Гуссерля/

____________________________________________________________________________

 Концепция  «жизненного мира».

По поводу значения слова «мир» в философии Гуссерля:

У Канта «мир в целом» — это идея разума (смысловая конструкция, а не то, что может быть дано на опыте). Мир в целом, — как пишет Кант, — «на опыте не встречается». А Гуссерль употребляет слово «мир» в другом смысле (и эта перемена существенна).

Как это, мир на опыте не встречается?  Я (человек) живу в мире. С самого первого момента моего существования, то, что мне предстоит, что открывается моему взору, — дано мне в качестве целого. Мир дан мне на опыте в качестве целого, и он дан мне, пусть какие-то его части и уходят к горизонту. Но и пятилетний ребенок знает, что такое «мир».

Важен и изначален этот простейший смысл слова «мир». Мир – это, прежде всего, жизненный мир человека, мир, как горизонт его опыта, как то пространство, в котором он живет и действует.

И от этого значения слова «мир» производны все прочие значения («мир» как «природа», «вселенная», «космос» и т. д.).

__________________

Можно ли феноменологию Гуссерля назвать «субъективизмом» («субъективистской философией»)? Оставаясь на уровне языка учебника, — безусловно можно. Гуссерль с самого начала предлагает заключить мир, как он есть, «объективную реальность» в скобки  и рассматривает только сферу субъективности (то, как все дано сознанию).

Но затем он (на протяжении всех своих текстов) показывает нам, как из этой субъективности можно вывести все, что мы знаем и все, что для нас есть. В том числе – объективное[1]. Сознание человека в своей познавательной активности сталкивается с вещами и полагает их как сущие для него. Оно сталкивается с другими субъектами и полагает их как других (субъектов) по аналогии с собой. Он конституирует некое интерсубъективное «мы» (человечество) и «наш общий взгляд на мир» (то, как мы видим вещи). Ибо, какими бы разными не были наши жизненные миры, всегда существует  возможность того, чтобы два субъекта сошлись над неким естественным сущим и пришли к общему мнению о том, что это такое (это – камень, это – дерево).

Согласно Гуссерлю, «объективное» конституируется нами как интерсубъективное (наш общий взгляд на мир).

[1] В частности, об этом Гуссерль говорит в пятой части «Картезианских размышлений».

_____________________________________________________________________________

Основные работы:

«Логические исследования» (1900)

«Философия как строгая наука» (1911)

«Идеи к чистой феноменологии и феноменологической философии» (1913)

«Лекции по феноменологии внутреннего сознания времени» (1928)

«Картезианские размышления» (1931)

«Кризис европейских наук и трансцендентальная феноменология» (1936)

«Начало геометрии» (1936)