Экзистенциализм

Экзистенциализм

Экзистенциализм 20-го века — это не только кабинетная философия, предназначенная для специалистов, но и тип мировоззрения, достаточно распространенный среди мыслящей части европейского человечества в соответствующий период времени. Пик влияния экзистенциализма – 50-е, 60-е годы 20-го века. Но нельзя сказать, что впоследствии экзистенциализм отошел в прошлое, стал историей, можно сказать, что его влияние уменьшилось.

«Мода» на экзистенциализм приходит на смену «моде» на позитивизм[1]. Распространение позитивизма было, прежде всего, связано с успехами науки в конце 19-го, начале 20-го века. Влияние же  экзистенциализма во многом обусловлено тем опытом,  который довелось пережить  человечеству в 20-м веке (две мировых войны, особенно вторая, фашизм и прочие тоталитарные режимы; на этом опыте человечество убедилось, что он не столь добродетельно и разумно, как ему раньше представлялось). А так же – общим разочарованием в возможностях научного разума, пониманием того, что он не может решить все проблемы человеческого существования.

 

Предметом экзистенциалистской философии является человек, он ничего не говорит о мире (как природе). В отличие от философских концепций предшествующих эпох, экзистенциализм не предполагает онтологии (не пытается ответить на вопрос, «как  устроен мир?»).

И это, можно сказать – крайнее проявление общей тенденции: философия к 20-му веку уже не в коей мере не мыслит себя как «науку наук» (некую метафизику, выясняющую посредством умозрения общие принципы устройства мирозданья, а затем сообщающую это знание конкретным наукам).  Так же,  экзистенциалистская философия не мыслит себя в качестве универсального введения ко всем возможным наукам (как ее понимал Кант, и как ее понимал Гуссерль).

В лице экзистенциализма, философия оставляет заботу о том или ином сущем (его познании и использовании) конкретным наукам. А за собой закрепляет только те вопросы, которые наука (по сути своей) не в состоянии решить: вопросы, связанные со смыслом человеческого существования (точнее, с возможностью поиска этого смысла).

 

Помимо Кьеркегора (основоположника экзистенциализма, жившего в 19-м веке), на экзистенциалистов 20-го века большое влияние оказала гуссерлева феноменология.

Можно сказать, они (по-своему это осмысливая) вполне радикально проводят феноменологическую редукцию: не существует абсолютной точки зрения, с которой нам все бы предстало, как оно есть, «мы находимся на равнине, и на этой равнине живут одни только люди»[2] (то есть не боги, которые могли бы сказать нам, что есть добро, а что зло).

Но если гуссерлева мысль ориентирована гносеологически (он говорит о том, как сознание познает мир), то  экзистенциалисты – этики (у них речь идет о том, как человеку поступать).

[1] Позитивизм –  философия, ориентированная на науку.  Для позитивизма характерна вера  в то, что все проблемы, с которыми сталкивается человечество, могут быть, в принципе решены при помощи разума, истолкованного как научный разум (а так же, при помощи порожденной этим разумом техники).

[2] Строки из статьи Ж. П. Сартра «Экзистенциализм – это гуманизм»

_____________________________________________________________________________

Представители экзистенциализма

Можно выделить атеистический экзистенциализм и религиозный. К атеистическому экзистенциализму можно отнести Жана Поля Сартра, Альбера Камю. Сюда же относят Хайдеггера (и это верно, хотя лишь отчасти: у Хайдеггера много экзистенциалистских мотивов, хайдеггеровское «Dasein», в принципе, является синонимом слова «экзистенция», но там, где Хайдеггер говорит о языке, как о чем-то более глубоком, чем человеческая субъективность, там он уже не экзистенциалист[1]).

К числу религиозных экзистенциалистов относят Карла Ясперса, Габриэля Марселя, Пауля Тиллиха, русских философов Льва Шестова и Николая Бердяева.

[1] О том, почему он не считает себя экзистенциалистом, Хайдеггер пишет в статье «Письмо о гуманизме».

____________________________________________________________________________

Основной тезис экзистенциализма.

Основной тезис экзистенциализма может быть сформулирован так: человек – это такое сущее, чье существование предшествует сущности (человек свободен, он вначале просто существует, а сущность его определяется по мере и в процессе его существования).

Как уже говорилось, «экзистенция» означает «существование». Понимать этот термин нужно в контексте противопоставления «экзистенции» и «эссенции». Человек есть существование (экзистенция), а сущность свою он задает себе сам. Вещи же, наоборот, обладают определенной сущностью (эссенцией) и их сущность определяет то, каким образом они существуют.

Говоря об экзистенциализме, возьмем в качестве ориентира (образца) экзистенциализм  Сартра.

 Ж. П. Сартр: человек как «проект бытия». «Заброшенность», «тревога», «отчаяние»

Человеку, пишет Сартр, свойственно задумываться о том, в чем смысл его существования. Но проблема в том, что у человеческого существования нет смысла. Мы говорим о человеке, что он «ищет себя», ищет смысл жизни, но смысл жизни человеку не дан и дан быть не может. У человека нет сущности, нет того, для чего он.

Сартр в принципе негативно относится к идее, что человек сотворен Богом. Когда мастер делает какую-то вещь (например, ножик), он знает, для чего эта вещь будет служить. И когда мы говорим, что человека создал Бог, мы утверждаем о нем нечто подобное: пусть предназначение человека намного сложнее предназначения ножа, но  Бог, в принципе, знал, что делал[1].

Христианской идее творения человека Богом Сартр противопоставляет мысль о заброшенности человека.

Бог отсутствует. И человек ощущает это его отсутствие: что он брошен на себя самого, предоставлен самому себе, заброшен в собственное существование, без ясных представлений о том, что ему с этим существованием делать.

На самом деле, никто не подскажет, как ему правильно поступить, нет того родительского взгляда, который поддерживал бы и вселял уверенность[2]. Человеку приходится самому решать, как ему быть (и чем ему быть). На свой страх и риск изобретать свою сущность, смысл своего существования, потому, что они у него появятся, только если он их изобретет (создаст, выдумает, выберет).

Человек, — пишет Сартр, — есть проект бытия. Он сам выбирает, чем он будет и стремится этим стать. Он есть то, к чему он стремиться, все его решения, определены им самим, той «моделью» себя, которую он изобрел.

Но человек – не Бог, и такое предприятие всегда рискует окончиться крахом. Он не знает всех обстоятельств, ему не дана ситуация во всей ее полноте, и поэтому он не знает, к чему приведет то или иное его решение, но, тем не менее, ему приходится выбирать (как бы решать задачу со многими неизвестными).

Выбор предполагает взятие на себя ответственности («это я решил»). И поэтому выбор предполагает тревогу. Тот или иной руководитель принимает решения за других, военоначальник, посылая в бой солдат, (выбирая тактику боя) принимает на себя ответственность за их жизни и жизни других людей. Но, на самом деле, в подобной ситуации находится каждый человек, принимая  какое-либо значимое решение: оно затрагивает других.

«Тревога», о которой говорят экзистенциалисты, — это не то, от чего нужно избавиться. Избавиться от нее можно, только полностью скрыв от себя тот факт, что ты свободен.

Так же Сартр и другие экзистенциалисты говорят об «отчаянии»: я не знаю всех обстоятельств, я не знаю, удастся ли мне осуществить то или иное мое решение, я не знаю, поддержат ли  мои усилия другие люди (у них могут быть собственные проекты бытия, не согласующиеся с моим), но, как говорится «нет нужды надеяться, чтобы что-то предпринимать». Действовать с отчаянием, без надежды – это значит принимать в расчет только собственные возможности («я не знаю, получится ли, но я  буду делать то, что зависит от меня»).

 

У человека нет сущности. Он ни что из сущего, он не обладает определенностью той или иной вещи[3]. Он не есть в смысле вещи, он – ничто, дырка в бытии. Сартрова фундаментальная работа называется «Бытие и ничто» («ничто» — это я, человек, экзистенция).

Ничто, живущее в человеке, обусловливает его способность к целеполаганию: то, что он может посмотреть на какое-то фактическое положение вещей и сказать: «это не так, должно быть по-другому». То есть сравнить имеющееся в наличности с тем, чего нет. Платоник бы сказал, что оценивающий человек сравнивает фактически наличные вещи с их божественными образцами. Но Сартр не платоник, он ни в какой мир идей не верит, никакой реальности, кроме наличной не рассматривает. Поэтому он говорит о «ничто»: человек способен помыслить ничто, несуществующее, и оценить как «ничтожное» то, что есть в наличности (и искать путь его заменить (например, вывести новый сорт яблок, или бороться за всеобщее равенство)). Человек причастен к ничто, и поэтому он способен менять мир.

С другой стороны человек есть «проект бытия»: он – то чем он пытается стать (человек есть проект самого себя). То есть, он не есть бытие, а лишь претензия на бытие (любому из нас можно было бы сказать «ты не человек, а лишь претензия на человека», и это следовало бы воспринимать совершенно спокойно: конечно же, это так).

[1]Действительно, даже если мы будем полагать, что Бог создал человека свободным, предоставил ему выбор, все равно, сознание того, что, по крайней мере, кто-то знает, для чего ты,  определяет твою личность.

[2] « Экзистенциалисты… обеспокоены отсутствием Бога, так как вместе с Богом исчезает всякая возможность найти какие-либо ценности в умопостигаемом мире. Не может быть больше блага a priori, так как нет бесконечного и совершенного разума, который бы его мыслил. И нигде не записано, что благо существует, что нужно быть честным, что нельзя лгать; и это именно потому, что мы находимся на равнине, и на этой равнине живут одни только люди.  Достоевский как-то писал, что «если Бога нет, то все дозволено». Это – исходный пункт экзистенциализма. В самом деле, все дозволено, если Бога не существует, а потому человек заброшен, ему не на что опереться ни в себе, ни вовне. Прежде всего у него нет оправданий. Действительно, если существование предшествует сущности, то ссылкой на раз навсегда данную человеческую природу ничего нельзя объяснить».  Сартр, «Экзистенциализм это гуманизм»

[3] Нечто подобное, сказанное другим языком, мы найдем у Гегеля. См. здесь Гегель об индивиде (раздел «Понятие «духа» в философии Гегеля»). Гегель пишет: «бытие как таковое вообще не есть истина духа». Гегель, «Феноменология духа», (Индивид, внутреннее и внешнее. Задатки и действительность). , Сартр называет свою работу «Бытие и ничто» подразумевая под «ничто» человека.

____________________________________________________________________________

«У человека всегда есть выбор»

Экзистенциалистское понимание человека можно было бы свести в короткую фразу «у человека всегда есть выбор». Но что этим предполагается? Что понимает экзистенциалист под «выбором» (который всегда есть у человека)?

 

  1. Первый, самый очевидный смысл: какими бы трудными не были обстоятельства, у человека всегда есть выбор, у него есть шанс остаться собой, сохранить верность себе.

 

  1. Но фраза может звучать и несколько иначе: «у человека, к сожалению, всегда есть выбор». Ничто не может лишить, а так же избавить его от этой его человеческой свободы (неопределенности, необходимости выбирать из многих неизвестных и нести ответственность за свое решение).

а) Никакая система морали не подскажет ему исчерпывающим образом,  как поступить. Не достаточно выбрать один раз ту или иную систему морали (допустим, христианскую, или марксистскую, или кантианскую). Мораль – это система общих положений и подводить эти общие положения под каждый конкретный случай придется тебе, каждый раз совершая скачек через пропасть.

б)  Он не может так же, совершая выбор, опираться на свои чувства (они не могут служить мотивом его поступка), поскольку вес (значение) тем или иным своим чувствам придает он сам, принимая то или иное решение.

 

В своей статье «Экзистенциализм – это гуманизм» Сартр пишет о молодом человеке (ученике), пришедшем посоветоваться с ним. Старший брат этого молодого человека погиб, отец пошел на сотрудничество с оккупантами (дело происходит во время 2-й Мировой войны, Франция оккупирована), он хочет идти сражаться, но не знает,  имеет ли он право так поступить: у него осталась мать, и кроме него у матери никого не осталось. Комментируя эту ситуацию, Сартр говорит, что ни одна система морали не выдаст ему ответа, что делать (допустим, он руководствуется принципом «возлюби ближнего», но кого в данном случае считать «ближним», мать или тех людей, которым он может помочь, сражаясь). Сам молодой человек говорит следующее: «если я пойму, что достаточно сильно люблю свою мать, я останусь». На что Сартр возражает: он поймет, что достаточно сильно любит свою мать, только если он ради нее останется (вес нашим чувствам придают наши поступки).

 

  1. Под «экзистенциальным выбором» нужно понимать не любое решение нашего разума. Бывает так, что совершенно серьезно решил что-то, но не осуществляешь свое решение. Значит, на самом деле, в глубине себя ты решил иначе.

Человек вступает в жизнь, еще не научившись мыслить, но он уже принимает решения, строит тот или иной проект своего бытия (и мы знаем, что эти детские решения остаются подчас самыми значимыми). Но экзистенциалист (в отличии, скажем, от сторонника Фрейда) ни за что не назовет эти решения «бессознательными». Скорее он скажет, что эти (экзистенциально значимые) решения – интуитивны (их принимаю именно я, всем своим существом, но не обязательно на уровне рассудка).

 

  1. У человека всегда был выбор. И поэтому он виновен во всех своих пороках, неудачах и слабостях. Человек должен понять, что то, чем он стал, полностью определял он сам[1]. Если у него что-то не получилось, он сам в этом виноват (не было таких обстоятельств, которые предопределяли его к этому однозначно). И если он это поймет (примет), то сможет измениться.

 

  1. Выбор не означает произвол или каприз. Сартр анализирует фразу  Достоевского, сказавшего, как известно: «если Бога нет, то все позволено».

Экзистенциализм, пишет Сартр, — это такой атеизм, который делает все выводы из отсутствия Бога: нельзя убрать Бога, как дорогостоящую гипотезу и оставить неприкосновенной универсальную (общезначимую) мораль. Если Бог отсутствует, — человек сам решает, что есть добро, а что – зло (он вынужден сам изобретать мораль).

В таком случае, не означает ли это полный произвол? Сартр считает, что нет. Мы вольны выбирать все, что угодно, но, выбирая ту или иную стратегию поведения, мы утверждаем ее как положительную ценность. Я могу выбрать ложь в качестве стратегии поведения, но, делая такой выбор, я утверждаю ложь как благо (как ценность для всех). Таким образом, для меня совсем не лишним будет задать себе вопрос, хочу ли жить в мире, где все лгут.

От того, что я выберу то или иное действие, так не будут поступать все, но, выбирая то или иное действие, я должен просчитывать за всех, задаваться вопросом, «что было бы, если бы так поступали все?». (Кому должен? Себе, чтобы не впасть в элементарное логическое противоречие, остаться честным с собой.)

Как видите, сартрова атеистическая этика весьма близка с кантовской[2]. Различие, пожалуй, состоит в том, что Кант полагает, что, принимая решения на основании своего разума, все люди придут к идентичным  результатам (поскольку суждения нашего практического разума схватывают (по Канту) некий божественный, ноуменальный порядок вещей, что один и тот же моральный закон вложен во все сердца). Сартр же такого единообразия не предполагает: у каждого свой проект бытия, каждый изобретает свое добро (но это «добро» не может оказаться всем, чем угодно, если человек хочет остаться честным с собой).

  1. У человека всегда есть выбор, даже если он этого не хочет.

Выбирает не только человек, стремящийся к свободе, но и тот, кто стремится от своей свободы избавиться (получается, что единственное, что мы не выбираем, это – быть или не быть свободными). «Человек обречен на свободу», — скажет экзистенциалист.

Человек чаще пытается избавиться от своей свободы, чем ее приобрести: убедить себя, что решает не он, что у  него не было выбора. Сослаться на обстоятельства, — это один путь убежать от своей свободы. Другой путь –  пойти за советом. Но если ты решил обратиться за советом к тому или иному человеку, то ты уже в общих чертах знаешь, что он тебе посоветует. То есть решаешь все равно ты, ты решил обратиться к этому человеку, а не к другому. На самом деле ты уже все решил, но тебе нужно, чтобы другой принял  на себя ответственность за это решение.

Человек пытается скрыть от самого себя факт своей собственной свободы, потому, что освобождение от ответственности дарует покой. Но эта ложь  лишает человеческое существование подлинности (подлинное же существование, о котором говорят экзистенциалисты,  сопряжено с тревогой).

 

Сартр пишет, что отсутствие Бога означает, что у человека нет оправданий. Но, если Бог отсутствует, то это значит так же, что человека нельзя обвинить.

При этом Сартр не утверждает, что у нас вовсе нет возможности оценивать поступки других людей.

Человеку нельзя сказать, как ему поступить (сформулировать это в виде конкретных содержательных указаний). Но критерий, позволяющий судить о поступках других людей, все-таки есть.

Сартр приводит пример (правда литературный): некая девушка, Мэгги Тулливер[3], была влюблена в молодого человека, но решила пожертвовать своим личным счастьем «во имя человеческой солидарности». В то время, как Сансеверина в «Пармской обители», сочла бы, что настоящую любовь стоит предпочесть банальной супружеской связи.

Кто из них прав? Сартр отвечает, что правы обе. Любой выбор будет правильным, если целью этого выбора является свобода (если человек решает осознанно, а не «плывет по течению», не отдается обстоятельствам) Сартр пишет: «выбирать можно все, что угодно, если речь идет о свободе решать».

При этом мы с легкостью можем представить других двух девушек, каждая из которых будет  не права: одна – покорно отказавшись от любви, другая – игнорируя прежние связи мужчины, под влиянием полового влечения.

Человек поступает правильно, поскольку он выбирает, понимая, что он выбирает. Понимая, что у него был выбор, и выбор этот сделал он. А тех, кто ссылается в объяснении поступков человека на какой-либо внешний или внутренний детерминизм, Сартр, не сомневаясь, называет «трусами» и «сволочью».

[1] «…в действительности, как считают экзистенциалисты, нет никакой любви, кроме той, что создает саму себя; нет никакой «возможной» любви, кроме той, которая в любви проявляется. Нет никакого гения, кроме того, который выражает себя в произведениях искусства. Гений Пруста – это произведения Пруста Гений Расина – это ряд его трагедий, и кроме них ничего нет. Зачем говорить, что Расин мог бы написать еще одну трагедию, если он ее не написал? Человек живет своей жизнью, он создает свой облик, а вне этого облика ничего нет. Конечно, это может показаться жестоким для тех, кто не преуспел в жизни. Но, с другой стороны, надо, чтобы люди поняли, что в счет идет только реальность, что мечты, ожидания и надежды позволяют определить человека лишь как обманчивый сон, как рухнувшие надежды, как напрасные ожидания, то есть определить его отрицательно…». Сартр, «Экзистенциализм это гуманизм»

[2] См. Кант, «категорический императив».

[3] «Мельница на Флоссе», роман Жордж Элиот (1860)

_________________________________________________________________________

Эк-статичность экзистенции

«Экзистенция» — существительное, образованное от глагола, и в нем еще звучит эта глагольность:  «эк-зистировать» —  означает вы-ступать за свои собственные пределы, выходить из себя (во что-то внешнее).

Все время, пока человек существует, он вне себя. Его суть, его бытие, не в нем самом пребывает: он есть все те отношения, в которые он вступает, все те действия, которые он совершает, все те люди и вещи, к которым он обращает свое лицо.

Человек существует не в себе, а в мире, которым он всегда уже захвачен. Он есть не сам по себе, а в отношении с другими.

Поэтому-то для человека на самом деле не существует вопроса, реален ли мир (не является ли он связанным сном). Человек мог бы усомниться в реальности мира, если бы он был самодостаточным существом (лейбницевой «монадой»), со стороны, как наблюдатель рассматривающим его. Но он живет не в реальности, а в действительности (говоря гегелевским языком), в которой он уже задействован и в которой он действует.

Поэтому экзистенциалисты говорят о «бытии-в-мире» и «бытии-с-другими» (Хайдеггер), «бытии для другого» (Сартр)  как о важнейших характеристиках человеческого бытия.

Тема времени в экзистенциализме

Человек существует, выбрасывая себя вовне (в мир, в иное) и он эк-зистирует, выбрасывая себя вперед, в будущее. Человеческое существование протекает во времени, человеческая экзистенция растянута во времени (человек и есть, собственно, само время – длящееся присутствие).

Тема времени приобретает в экзистенциализме особое значение, потому что экзистенциализм рассматривает человека с точки зрения конкретного человеческого существования (а не с точки зрения Абсолютного духа, Мирового разума). Не с некой заранее полагаемой известной «объективной» точки зрения, с которой вещи видны как они есть (эта точка зрения заключена в скобки). С этой точки зрения, время приобретает значение.

  1. Человеческое существование растянуто во времени, и в этом смысле оно не подобно точке. Я присутствую, прежде всего,не в настоящем, а в будущем (человек в большей степени живет будущим: планами, мечтами, иллюзиями). Я выбрасываю себя в будущее, проецирую: я есть, прежде всего, не то, что наличествует в данное мгновение, — я есть прежде всего то, чем я хочу стать и что я хочу сделать.
  2. Но, так же, и прошлое человека не прошло для него, оно продолжает быть для него реальным, весомым (продолжает влиять). И в очень большой степени его будущее сбывается из его прошлого.
  3. Я не наличествую в настоящем[1](я не есть здесь, сейчас налицо), я только становлюсь (всю свою жизнь становлюсь собой). А когда этот процесс становления закончится, — то на лицо будет никакая вовсе не экзистенция, а просто-напросто труп.
  4. Но время нелинейно. Время (или структура моего восприятия времени) устроено так, что я с самого начала дан себе в качестве целого (хотя я и не окончился, не-до-проявился). Человек всю жизнь становится (собой), но он в любой момент своего существования дан себе так, как если бы он был законченным целым.
  5.  Я с самого начала своего существования дан себе в качестве целого, вместе с конечностью собственной экзистенции.

Человека, единственного из всех существ, пишет Хайдеггер[2], можно назвать «смертным», — потому что он знает, что он умрет. И это знание (или больше, чем знание) структурирует все его существование. Смерть – это не то, что поджидает меня в конце, человек всегда носит с собой свою собственную смерть.

Человек переживает свою смерть каждое мгновение своей жизни (человеческий страх смерти отличается от животного: животные боятся только в случае актуальной опасности).  Общительные, жизнерадостные люди (никогда не заговаривающие и не задумывающиеся об этом) боятся ничуть не меньше, чем ипохондрики.

Смерти боятся все и сильно. Просто мы этот страх обычно прячем так глубоко, что он в явном виде вообще перестает быть заметен. Но это сокрытие делает наше существование неподлинным (мы лжем самим себе).

А в том, что этот страх продолжает в тебе жить, воздействовать на твою экзистенцию, легко убедиться: люди бояться одиночества, потому, что в одиночестве они остаются не одни.

Речь идет не о том, чтобы пугать себя своей собственной смертью, часто думать о ней. Но о том, что необходимо осознавать свой страх. Жить, не игнорируя факта конечности собственной экзистенции (смириться с тем, что ты когда-нибудь умрешь и перестать бояться смерти, на самом деле никто не в состоянии). Такое, отдающее себе отчет в факте своей собственной конечности существование Хайдеггер называет «бытием-к-смерти» (Sein zum Tode). И это (бытие-к-смерти) — критерий подлинности человеческой экзистенции.

 

[1] И в этом, наверное, двусмысленность хайдеггеровского термина «присутствие» (Dasein). Я не могу сказать «вот он я, тут». Достаточно обманчиво убеждение, что настоящее есть миг, за который можно удержаться.

[2] См. Мартин Хайдеггер, «Бытие и время» пар. 46-52.

____________________________________________________________________________

А Камю. Понятие «абсурда». Бунтующий человек.

Тема абсурда и тема бунта рассматривается Альбером Камю в его книге «Бунтующий человек». Человек есть носитель разума, — пишет Камю. Разум побуждает его ставить перед собой некие цели и пытаться их осуществить. Он побуждает его искать в мире логику и смысл. Пытаться понять мир. А мир, по большому счету, этим усилиям оказывается чужд. Человеку ни за что не свести реальность к его собственному мышлению, всегда остается зазор, несоответствие. Мир иррационален.

«Для чего? и «почему?» — это человеческие вопросы, с которыми он подходит к миру, но в мире вне человека нет цели и смысла. Живя, он создает их себе сам, но самая большая бессмыслица состоит в том, что человек смертен, и смерть сводит на «нет» любые проекты бытия.

И это несоответствие человеческого ожидания цели и смысла – бессмысленности мира Камю и называет «абсурдом»: «Сам по себе мир просто неразумен, и это все, что о нем можно сказать. Абсурдно столкновение между иррациональностью и исступленным желанием ясности, зов которого отдается в самых глубинах человеческой души»[1].

Камю  рассматривает проблему самоубийства как основную философскую проблему. Человек, кончающий с собой, делает это не под влиянием аффекта (какое-то сильное переживание может, разве что, послужить «последней каплей»), своим поступком он признает, что жизнь не стоила того, чтобы ее прожить, что человеческое существование бессмысленно.

Самоубийца понимает абсурдность человеческого существования и смиряется с ней. Он говорит, «да, жить не стоило», и снимает абсурд, устраняя свое собственное существование. Самоубийца признает свое поражение.

Позиции самоубийцы Камю противопоставляет бунт. «Бунтующий человек» Камю тоже знает, что мир иррационален, а его существование абсурдно (его разум достаточно пробудился, чтобы сознавать это, он не живет по привычке; и он не пытается снять этот абсурд каким-либо воображаемым образом). Но он не соглашается с абсурдом.

Бунт, о котором говорит Камю, означает жизнь с сознанием абсурда (вопиющего несоответствия претензии моего разума на смысл и бессмысленности самой реальности).  Жить и суметь радоваться жизни, не смотря на абсурд, с которым невозможно смириться. « Для человека без шор, — пишет Камю, — нет зрелища прекраснее, чем борьба интеллекта с превосходящей его реальностью»[2].

 

[1] А. Камю, «Абсурдное рассуждение» (глава из книги «Бунтующий человек»).

[2]  Там же.

_____________________________________________________________________________

Тема другого в экзистенциализме.

Экзистенциализм рассматривает человека (и мир человека) как основанные на нем самом. Исключая какие-либо заранее данные точки зрения (полагаемые как объективные, то есть абсолютные), он рассматривает человека, как субъекта,  созидающего свой мир, изобретающего свой проект бытия.

И поэтому (в каком-то смысле) экзистенциалистский человек остается один, замкнутый в рамках своего мышления, своей конституирующей, осваивающей мир активности.

Ранее говорилось о том, что это одиночество экзистенциалистского человека не означает произвол, о том, как он своим разумом преодолевает это одиночество, выстраивая некую рациональную модель человечества, предполагающую свое добро и зло. Но только разумом.

Может ли человек вылезти из скорлупы своей собственной субъективности и прорваться, собственно, к другому? Наиболее очевидный ответ: нет, не может.

Но при всем при этом, Сартр отмечает, что другой играет нередуцируемую роль в  созидании мной себя как телесного существа, фактически пребывающего в мире[1].  Чтобы конституировать себя, мне нужен взгляд другого.

Моя модель мира, как я ее созидаю в качестве субъекта, предполагает меня, увиденного со стороны. В отсутствии абсолютной точки зрения (Бог, как было сказано, отсутствует), другой знает, кто я такой. Другой хранит тайну того, кто я есть на самом деле[2]. Чтобы я действительно был, другой должен подтвердить мое существование.

И в то же время я сознаю, что, точно так же, как другой дан мне в первую очередь как некое тело (вещь, объект), которое может мне угрожать мне или мешать,  которое я могу так или иначе использовать, точно так же и я (в первую очередь) дан другому.

Поэтому люди стесняются. Человек чувствует себя обнаженным и беззащитным перед взглядом другого человека, потому что понимает, что другой может и не признать за ним того безусловного и непреходящего значения, которое он  предполагает за собой.

Ты можешь остаться для него всего лишь вещью, средством, в то время как тебе бы хотелось, чтобы другой признал твое нередуцируемое значение. В этом, пишет Сартр, — смысл любви (как одного из проектов человеческого существования): тебе нужно, чтобы другой тебя полюбил, признал как центр и  высшую ценность универсума. Любить – означает хотеть, чтобы тебя любили (в этом – парадокс и противоречие). /Ведь любящий, желая «влюбить» в себя другого, сам не предполагает в него влюбляться и становиться частью его проекта[3]/.

При этом сам любящий пускается на авантюру: он пытается соблазнить, он рискует стать для другого объектом (объектом любования), чтобы тот, возможно, признал за ним значение центрального, конституирующего мир субъекта. Любящий хочет стать для любимого божеством, дарящим ему его мир, в этом акте одаривания он обрел бы себя.

Любящему нужно, чтобы любимый сделал это добровольно, а в то же время  не совсем добровольно. Он желает быть выбранным, и, в то же время, с необходимостью и безусловно выбранным. Ведь «ключик» от его собственного существования лежит у другого. Если тот передумает, — он исчезнет. /Ему нужно добровольно привязать к себе любимого так, чтобы тот уже не изменил своего решения/.

Это невозможно? Да. В этом смысле проект под названием «любовь» всегда не удается. Потому, что, что даже если сейчас другой признает за мной это центральное значение, то в будущем он может передумать. Он свободен (а если бы его выбор не был бы свободным, он не имел бы никакой учреждающей ценности).

То есть с помощью проекта «любовь» человеку не удается окончательно утвердить (оградить от всех мирских, случайных обстоятельств) истину своего существования. Однако не стоит обманываться по поводу того, как Сартр относится к этой «провальности». Стоит учитывать, что экзистенциалист Сартр обращается с противоречиями не как Гегель (это у Гегеля все противоречия должны сниматься), а как  Кьеркегор: если бы мы проследили дальнейшую логику «Бытия и ничто», то увидели бы, что человеческое существование описывается им как тянущееся от одного неснимаемого противоречия к другому.

[1] Этой теме посвящении третья часть «Бытия и ничто» Сартра (часть называется «Для другого»).

[2] «…мы, в самом деле, приписываем телу-для-другого столько же реальности, что и телу-для-нас. Точнее, тело-для-другого и есть тело-для-нас, но непостижимое и отчужденное. Оно является нам тогда, когда другой совершает для нас функцию, к которой мы не способны и которая, однако, лежит на нашей обязанности: видеть себя такими, каковы мы есть». Ж. П. Сартр, «Бытие и ничто», часть 3, «Третье онтологическое измерение тела».

[3] «Таким образом, нам представляется, что любить — это в своей сущности проект заставить полюбить себя. Отсюда и новое противоречие, и новый конфликт; каждый из любящих полностью пленен другим, поскольку он хочет заставить любить себя за исключением всех остальных; но в то же время каждый требует от другого любви, которая вовсе не сводится к «проекту быть любимым … Требуемая таким образом от другого любовь не может ничего требовать; она является чистой вовлеченностью без взаимности. Но как раз эта любовь не могла бы существовать иначе как в качестве требования любящего…» Ж. П. Сартр. «Бытие и ничто», часть 3,  «Первая установка по отношению к другому: любовь, язык, мазохизм».

____________________________________________________________________________

О христианском экзистенциализме.

Наверное, стоит согласиться с Сартром в том, что атеистический экзистенциализм является наиболее законченным проявлением идеи экзистенциализма. И в то же время экзистенциализм как философская позиция внутренне, по смыслу своему, связан с христианством (он мог появиться только в христианской культуре). В сущности, экзистенциалистское мироощущение наиболее полно можно выразить фразой «Боже мой! Боже мой! Для чего Ты меня оставил!»[1]. Экзистенциализм – доведенное до логического конца переживание божественного отсутствия (человек оставлен Богом на самого себя, он должен сам брать за все на себя ответственность). Это было еще у Кьеркегора.

Что же касается философов-экзистенциалистов 20-го века, которые характеризуют себя именно как религиозных философов – нужно назвать, прежде всего, Карла Ясперса и Пауля Тиллиха.

 

Карл Ясперс (1883—1969)

Так же, как и Сартр чуть позже (Ясперс старше Сартра) и Кьеркегор до него Ясперс говорит об экзистенции (моем единичном существовании в этой уникальной ситуации, от которого я не могу абстрагироваться).

Человек, поскольку он осознает свою экзистенцию, осознает так же, что она, в принципе, конечна.  Речь идет не только о факте человеческой смертности. А еще и о том, что все проекты, задуманные и осуществленные человеком, терпят крах (ценности, сотворенные человеком, устаревают, так же, как и создания его мысли, общественные институты и т. д.).

Если человек, говоря языком Сартра, — «проект бытия», то этот проект всегда, по большому счету заканчивается неудачей.  Человек не может построить (конституировать) мир основываясь на себе самом. Через осознание (ощущение) этого дает о себе знать трансцендентное[2], — пишет Ясперс. Оно непознаваемо, но лишь дает о себе знать (через эту человеческую несостоятельность).

Трансцендентное (Бог) раскрывается человеку в пограничных ситуациях (в моменты крушения его собственной экзистенции). Моменты провала такого проекта как «человек» указывают на то, что глубже человека и является, можно сказать, основанием возможности его экзистенции. Но в то же время неопределенность, непознаваемость трансцендентного мешает экзистенциалисту-Ясперсу назвать его «основанием».

 

Подобные мысли мы найдем и у Пауля Тиллиха (1886 — 1965). В своей работе «Мужество быть» он пишет, что человек не может укрыться от экзистенциальной тревоги  ни посредством погружения в обыденность, ни через духовное возрождение, ни посредством веры и усиленной набожности.

Тревога никуда не уйдет. И чтобы справиться с этой тревогой (перед судьбой и смертью, перед виной и осуждение, перед пустотой и бессмысленностью существования) необходимо мужество. Он должен отважиться жить перед лицом этой тревоги, утверждая свое право быть человеком, а не только той, или иной вещью.

Тиллих так же осмысливает марксово понятие «отчуждение» в религиозном ключе: то, что христиане называют «грехом» есть отчуждение  человека от подлинной жизни, от Бога, от других людей, от самого себя (каким он должен был бы быть). «Грех» у Тиллиха, скорее, не вина человека, а то, с чем ему постоянно приходится «сражаться».

[1] Евангелие от Матфея, 27;46, Евангелие от Марка 15;34.

[2] Трансцендентное –   запредельное, внеположное.

_____________________________________________________________________________

 

Основные работы философов-экзистенциалистов:

Ж. П. Сартр, «Бытие и ничто» (1943)

Ж. П. Сартр[1], Экзистенциализм — это гуманизм» (1946)

А. Камю[2], «Бунтующий человек» (1943-1951)

К. Ясперс, «Философская вера» (1948)

К. Ясперс, «Смысл и назначение истории» (1949)

П. Тиллих, «Мужество быть» (1952)

[1] Сартр, так же, не менее известен своими литературными произведениями, такими, как «Тошнота», «Дороги свободы», пьеса «Мухи» и многие другие. В 1964 году  Сартру была присуждена Нобелевская премия по литературе, от которой он отказался (объясняя это тем, что не хочет ничем быть обязанным власти).

[2] Камю в первую очередь считает себя литератором, а не философом. Наиболее известны его роман «Чума», повести «Посторонний», «Падение».

_____________________________________________________________________________