Фридрих Ницше

Фридрих Ницше 

(1844 – 1900)

Проблема текстов Ницше.
Разумеется, любой философский текст предполагает, что он должен быть проинтерпретирован, и то, что он может быть проинтерпретирован множеством разнообразных способов.
Но к текстам Ницше это относится особым образом. Написанное Ницше ни в коей мере не представляет собой систему, или что-либо ей подобное. Текст Ницше имеет много общего с поэтическим. И даже больше: Ницше пророчествует. Его стиль – рваный, он пишет «кусками», прерывистыми фрагментами изрекая из себя некое содержание, которому еще только предстоит в будущем обрести форму (оно, по мысли Ницше, должно, опережая время, предрекать грядущее, предвосхищать его).
Поэтому пересказ текстов Ницше является даже не интерпретацией, а реконструкцией. Читатель неизбежно должен сам воссоздать ницшевский текст из фрагментов, догадываться, каким бы он был, если бы был единым, последовательным изложением.
И, разумеется, любой текст (лекция) о Ницше будет такой «реконструкцией».
Критика Шопенгауэра
Ницше заимствует у Шопенгауэра его понимание сути мира как слепой воли, бесцельной и безосновной. Расхождения же с Шопенгауэром начинаются в оценках. Как же так, — удивляется Ницше, — Шопенгауэр предлагает приостановить (минимизировать) поток мировой воли в себе? Мировая воля, — это же сама жизнь! Это же значит, сказать жизни «нет»!
Конечно, есть такие люди, которые могут сказать «нет» жизни в себе (не жить по настоящему, а существовать). Но вообще-то, они – слабые (жизнь в них говорит недостаточно громко). Нормальные, внутренне здоровые люди, пишет Ницше, слишком сильно любят жизнь, чтобы отвернуться от нее.
При этом Ницше нисколько не спорит с характеристиками, данными Шопенгауэром Мировой воле, — или, как Ницше предпочитает ее называть, жизни. Ницше сравнивает жизнь с женщиной: она своенравна, коварна и недобродетельна, но ее любят, потому, что, как же ее не любить!
Ницше называет жизненную позицию Шопенгауэра (его мудрость) пессимизмом. А каков он, оптимизм самого Ницше? Довольно-таки трагический (или драматический): да, жить больно и страшно, но сильный человек все равно любит жизнь.
Ницше об отношении индивида и Мировой воли
1. Мы будем правы, назвав философию Ницше безоглядной проповедью человеческого эгоизма. Индивид, по Ницше, должен сказать жизни «да», позволить ей изливаться сквозь себя. Он должен стремиться по максимуму реализовать свои желания, стремления, свои страсти. Такой (ницшеанский) человек, в любом случае, причинит много боли окружающим. Шопенгауэр же говорил о сострадании, о том, что нужно постараться вчувствоваться в позицию другого.
2. И в то же время, философия Ницше совсем не является индивидуалистической. И именно по сравнению с философией Шопенгауэра: шопенгауэрова мудрость нацелена на то, чтобы сделать человека счастливым, насколько может быть счастливым это бренное существо. Ницшеанскую же философию пронизывает пафос творчества, человеческой жизни как творчества. Жизнь в сильном индивиде бьет ключом и побуждает его создавать что-то прекрасное, высокое, что-то выше него самого[1]. А человек, который думает главным образом о том, чтобы прожить жизнь легче и безболезненней, уважения у Ницше не вызывает.
Человек- творец служит интересам жизни, но жизнь не служит его интересам. Она какое-то время осуществляется сквозь индивида, но, рано или поздно, индивид истачивается, иссякает и жизнь отбрасывает его, как пустую, ненужную оболочку. Он – одно из проявлений вселенской жизни, временное образование в ее вечном потоке.
Индивид, по Ницше, в принципе смертен. Человек, конечно, любит жизнь, и никто никогда всерьез не захочет умирать. Но он должен понимать (и принимать) то, что жизнь имеет конец. Самый страшный «грех», по Ницше, — это пожелать жить вечно. Это – все равно, что пожелать, чтобы жизнь остановилась, стала не-жизнью. Все живое умирает, потому, что оно – живое; цветок, который не увядал бы, не был бы прекрасен; если бы солнце не садилось бы, оно бы не вставало.
Хотя бессмертие, по Ницше и невозможно, у него есть идея, которая отчасти компенсирует это, — идея «вечного возвращения». Ницше фаталист, он не допускает случайности, как и Шопенгауэр. Индивид поступает согласно велениям внутренней силы, заключенной в нем, она и есть его рок. В проявлении Мировой воли, по Ницше, нет ничего случайного, а значит (если время бесконечно), что все события, которые сейчас имеют место, когда-нибудь повторятся. В том числе и ты.
________________________________________
[1] На самом деле – не обязательно прекрасное. Плоды жизни могут быть самыми разнообразными, большинство из них так и опадут несозревшими. Но если мы будем отсекать что-то заранее, пресекать какие-то человеческие страсти, накладывать на человека узду внешних, чуждых ему рамок, плодов не созреет вовсе. Такую свою позицию относительно человеческих страстей и морали Ницше называет «имморализмом».
______________________________________________________________________________
О теле и душе. «Верх» и «низ» в философии Ницше.
У Ницше мы найдем (в общих чертах) ту же, что и у Шопенгауэра, модель человека. В. частности, в своей знаменитой работе «Так говорил Заратустра» (глава «О презирающих тело») Ницше пишет, что у человека есть «большой» и «малый» разум. «Малый разум» – это наше «я» (сознание, субъект). А «большой разум» – это, собственно, тело (та воля, та жизнь, которая в теле сказывается).
Жизнь, как она проявляется в теле, сама по себе разумна (говорит этим Ницше) ее велениям нужно следовать. И им невозможно не следовать: большой разум играет малым разумом, управляя им как марионеткой. Глубже нашего сознательного «я», маленького и, на самом деле, зависимого, лежит «Само» (это Само и есть голос тела, оно-то нас и определяет).
Ницше не признает чего-то изначально низменного в человеке (как не признает он и чего-то однозначно высокого, что было бы дано человеку, преподнесено ему в готовом виде.
Жизнь в человеке говорит, и этой жизни нужно сказать «да», она говорит языком страстей (животных импульсов). Но, если жизнь в тебе говорит достаточно громко (если ты не слабый, не мелкая личность), то ты сможешь вырастить из своих страстей собственные добродетели.
Ницше не признает какого-то изначального, субстанциального различия добра и зла. Он называет себя «имморалистом», полагая, что человека не нужно «воспитывать», отсекая в нем «дурную сторону», — ему нужно помочь вырасти из собственных корней. Ницше сравнивает человека с деревом, которое, чем глубже устремляет корни вниз, тем выше поднимается вверх (у него собственная преисподняя и собственное небо).
О ценностях.
Человек, согласно Ницше, является творцом всех существующих ценностей. Все представления о добре и зле, о прекрасном, все цели, которые мы перед собой ставим, все идеалы, которым служим, являются нашим собственным творением (не обязательно нашим лично, но уж точно, — человеческим)[1].
Их не выведешь из порядка природы, в природе их нет, в природе есть только необходимость, только связь явлений.
И уж точно ценности (согласно Ницше) не от Бога. Бога, по Ницше, нет и не может быть. Если бы Бог существовал, пишет Ницше, то все человеческое утратило бы смысл, потому, что человек может творить только временное. Если бы Бог существовал, то все ценности были бы уже сотворены, и человек не мог бы быть творцом (то есть, не мог бы быть).
И идея Бога (представление о том, что Бог существует) так же, согласно Ницше, губительна: когда-то она нужна была человеку, когда-то ему необходимо было знать, что за ним следит мудрое и всезнающее око, но теперь он вырос и должен учиться ходить своими ногами. «Бог умер, — пишет Ницше, — мы убили его».

Вначале ценности творит народ. И это – нормально, что у каждого народа свои ценности. Тот или иной народ формировал свои ценности исходя из интересов выживания, исходя из той ситуации, в которой он существует.
Потом появляется индивид. Индивид, согласно Ницше, достаточно недавнее образование, он только формируется. Индивид, который способен сформировать для себя свои собственные ценности. Чтобы они были его, потому, что когда они просто общие, то это значит, что они заимствованные, чужие.
Характерный для ницшеанской философии мотив – противопоставление сильной личности и толпы («стада»).
Итак, индивид должен отделиться от толпы, стать свободным. Ницше выделяет три возраста, которые проходит человеческий дух на пути к свободе.

Ницше о трех превращениях духа:
1. Вначале он верблюд. Он стремится взвалить на себя все самое трудное, что только есть и вынести это (исполнить). Это – выносливый дух, он хочет, чтобы его навьючили и склоняется перед авторитетами.
2. Потом он – лев. Лев бунтует против существующих ценностей. Он уходит в пустыню и сражается там с великим золотым драконом, на каждой чешуйке этого дракона написано «ты должен». Лев говорит «я хочу». Но он еще не свободен, он только борется за свободу.
3. Для того, чтобы стать действительно свободным, дух должен стать созидающим. Он должен забыть все, что было, забыть борьбу и страдания и начать все с начала. Такое состояние духа у Ницше собирается в образе ребенка. Ребенок творит новый мир. Творит его играя.

На этом пути к свободе главная опасность для человеческого духа состоит в том, что, начав бунтовать против существующих ценностей, он очень легко может убедить себя в том, что ценностей и вовсе не существует.
А Ницше вовсе не это хочет сказать. Его идеал жизни состоит вовсе не в потворствовании каким-то элементарным страстям (не в «прожигании» жизни). Он говорит лишь, что наши собственные ценности мы должны вырастить сами; и что наши (именно наши) добродетели могут вырасти из наших собственных страстей.
Ницше не говорит, что не существует ценностей, он говорит, что они являются человеческим творением. И как всякое человеческое творение, они не вечны, они устаревают, они могут только некоторое время работать продуктивно.
Но если животное, умирая, разлагается, рассыпается в прах, то ценности окостеневают. Их нужно ломать, чтобы имели возможность появиться новые ценности.

И в роли такого сокрушителя Ницше видит (в частности) себя, а свою эпоху – как переходную к чему-то новому (как время разбрасывать камни).
________________________________________
[1] «Поистине, люди дали себе все добро и все зло свое. Поистине, они не заимствовали и не находили его, оно не упало к ним, как глас с небес. Человек сперва вкладывал ценности в вещи, чтобы сохранить себя, — он создал сперва смысл вещам, человеческий смысл! Поэтому называет он себя «человеком», т. е. оценивающим». Ницше, «Так говорил Заратустра» «О тысяче и одной цели».
___________________________________________________________________________
О воле к власти. Любовь, сострадание, дружба.
Чего хочет жизнь (Мировая воля), поскольку она проявляется в том или ином живом существе? Неверно было бы сказать, что она стремится к жизни, к продолжению существования. У человека в особенности есть много вещей, которые он ценит больше, чем жизнь. Она стремится к власти, говорит Ницше[1].
Каждое живое существо стремится к доминированию, стремится владеть всем, чем только можно завладеть. Живое по природе агрессивно, жизнь – это война, схватка за первенство. Это видно уже на уровне клеток: одна стремится поглотить другую.
И во всех человеческих проявлениях Ницше видит ту же самую волю к власти. Воля к власти реализуется не только через насилие, грубое подчинение. Когда человека слушаются, потому, что уважают, — власть авторитета, — это тоже власть. Одаривая чем-то человека, мы приобретаем над ним власть, жертвуя чем-то для него, — тем более. Человеческая жажда познания – это желание обладать истиной, обладать миром.
Разные индивиды реализуют свою волю к власти по-разному. Слабые, понимая, что не могут реализовать ее напрямую, прибегают к обходным маневрам. Прежде всего, они сбиваются в кучки, в группы, в партии, понимая, что так они могут доминировать. Слабые (как утверждает Ницше) говорят, что люди должны быть равны и борются за равенство. Слабые придумали религию (религия позволяет манипулировать людьми, их надеждами на вечную жизнь). Слабые придумали мораль.

И вот с чем точно у Ницше невозможно не согласиться, это с тем, что слабые любят морализировать. Это – проявление человеческой слабости: человек может буквально паразитировать на другом, целенаправленно вызывая его чувство вины. Это открывает широчайшие возможности для манипулирования другим, пусть даже и более сильным.

Женщина, по Ницше, — это тоже разновидность слабого. Она не может доминировать напрямую, поэтому она подчиняется мужчине и, подчинившись, пытается, по возможности им манипулировать. Женщины коварны, потому, что они всегда рассуждают с позиции слабого.
Мужчина и женщина, пишет Ницше, совершенно по-разному понимают, что такое любовь. Мужской и женский идеалы любви вообще не совпадают. Женщина любит, отдаваясь (на всех уровнях) и ждет того же самого от мужчины. Поэтому они никогда не поймут друг друга, поскольку мужчина в любви настроен брать.
«Мужчина создан для войны, а женщина для отдохновения воина»[2]. Это их роли и эти роли не нужно менять.
Имеет ли в виду Ницше какую-то идеальную женщину, которая способна отдавать себя без остатка, не требуя ничего взамен? В таком случае эта идеальная женщина была бы единственным исключением из принципа, провозглашенного Ницше, что все живущее стремится к власти. Или нет?

Любовь как чувство, соединяющее мужчину и женщину, не может, согласно Ницше, продолжаться долго. Они пресытятся друг другом: или один в психологическом плане поглотит другого, или произойдет взаимопоглощение. В любом случае, им станет скучно. Правда есть еще другой вид любви: любовь к общему идеалу, но имя этой любви, — дружба[3].
О любви к ближнему Ницше ничего хорошего не пишет. Это, по его мнению, то стадное чувство, которое заставляет маленьких людей жаться друг к другу (в жесте «ты хороший – я хороший»), поддерживать друг друга, чтобы вместе было теплей и не страшно.
Сострадание является, пожалуй, главной мишенью гнева и иронии Ницше. В сострадание и искренность альтруистических порывов Ницше не верит: человек не может быть вполне неагрессивен к другому. В сострадании, какое оно есть, какое мы испытываем, Ницше видит проявление извращенной чувственности: нам просто нравится жалеть, нравится смотреть на человеческое страдание[4]

Самое высокое, что есть, идеал человеческих отношений, Ницше видит в дружбе. Но женщины пока еще не способны на дружбу, продолжает он, — только на любовь. «Они, пока еще только бабочки или птицы, или в лучшем случае, — коровы[5]». Но многие ли из мужчин способны на дружбу, — вопрошает он.
Дружба, — это то, что возможно между двумя сильными личностями. Это не будет любовь, это не будет однозначная симпатия, душевная близость. Друзья будут сохранять друг между другом расстояние. Друг не станет для тебя ближним, евангельскому завету «возлюбить ближнего», Ницше противопоставляет требование любить дальнего.
В человеке, — каков он есть, даже в самом лучшем, — нечего любить, он жалок. Ему есть, чего стыдиться, он будет стыдиться друга, и будет стараться нарядиться для него в самые прекрасные одежды[6]. В человеке, как он есть, нечего любить, а своим состраданием и сочувствием мы бы унизили его. А когда мы его любим по настоящему, то есть когда это не любовь, а дружба, — то мы любим не его, а то, чем он мог бы стать, предчувствие, предвкушение, мечту о будущем, «сверхчеловека».
О ницшеанском понятии «сверхчеловека» много говорилось, но нельзя сказать, что где-то Ницше дает что-либо, похожее на определение (нельзя сказать, что же он конкретно имел в виду, возможно, он и сам не понимал).
То, что можно сказать: человек, по Ницше, — это не нечто законченное, а некая промежуточная форма, «канат, натянутый между животным и сверхчеловеком». Сущность человека (если можно здесь говорить о сущности) — в том, чтобы быть чем-то большим, чем он есть по сути. «Человек есть нечто, что нужно преодолеть», — пишет Ницше.
________________________________________
[1] «И вот какую тайну поведала мне сама жизнь. «Смотри, — говорила она, — я всегда должна преодолевать самое себя. Конечно, вы называете это волей к творению или стремлением к цели, к высшему, дальнему, более сложному — но все это образует единую тайну: Лучше погибну я, чем отрекусь от этого; и поистине, где есть закат и опадение листьев, там жизнь жертвует собою — из-за власти!» «Так говорил Заратустра» «О самопреодолении».

[2] «Двух вещей хочет настоящий мужчина: опасности и игры. Поэтому хочет он женщины как самой опасной игрушки. Мужчина должен быть воспитан для войны, а женщина — для отдохновения воина; все остальное – глупость». Ницше, «Так говорил Заратустра», глава «О старых и молодых бабенках».

[3] «Правда, на земле еще встречается местами что-то вроде продолжения любви, при котором то корыстное стремление двух лиц друг к другу уступает место новому желанию и алчности, общей высшей жажде стоящих над ними идеалов: но кто знает эту любовь? Кто ее пережил? Ее настоящее имя – дружба». Ницше, «Веселая наука», пар. 14.

[4] «Разве целомудрие я советую вам? У иных целомудрие есть добродетель, но у многих почти что порок. Они, быть может, воздерживаются — но сука-чувственность проглядывает с завистью во всем, что они делают. Даже до высот их добродетели и вплоть до сурового духа их следует за ними это животное и его смута. И как ловко умеет сука-чувственность молить о куске духа, когда ей отказывают в куске тела! Вы любите трагедии и все, что раздирает сердце? Но я отношусь недоверчиво к вашей суке. У вас слишком жестокие глаза, и вы похотливо смотрите на страдающих. Не переоделось ли только ваше сладострастие и теперь называется состраданием!». «Так говорил Заратустра», «О целомудрии».

[5] «Слишком долго в женщине были скрыты раб и тиран. Поэтому женщина не способна еще к дружбе: она знает только любовь. В любви женщины есть несправедливость и слепота ко всему, чего она не любит. Но и в знаемой любви женщины есть всегда еще внезапность, и молния, и ночь рядом со светом. Еще не способна женщина к дружбе: женщины все еще кошки и птицы. Или, в лучшем случае, коровы. Еще не способна женщина к дружбе. Но скажите мне вы, мужчины, кто же среди вас способен к дружбе?» «Так говорил Заратустра», «О друге».

[6] «Будь хотя бы моим врагом!» — так говорит истинное почитание, которое не осмеливается просить о дружбе. Если ты хочешь иметь друга, ты должен вести войну за него; а чтобы вести войну, надо уметь быть врагом… Ты должен быть к нему ближе всего сердцем, когда ты противишься ему. Ты не хочешь перед другом своим носить одежды? Для твоего друга должно быть честью, что ты даешь ему себя, каков ты есть?
Но он за это посылает тебя к черту! Кто не скрывает себя, возмущает этим других: так много имеете вы оснований бояться наготы! Да, если бы вы были богами, вы могли бы стыдиться своих одежд!…
Видел ли ты своего друга спящим? Испугался ли ты, что так выглядит твой друг? О мой друг, человек есть нечто, что должно превзойти». «Так говорил Заратустра» , «О друге».
____________________________________________________________________________
Кто такой ницшеанский «сильный»?
Кто же такой ницшеанский «сильный»? Ясно, что это – тот, кто сам устанавливает себе свои собственные рамки, свои законы. Тот, кто умеет приказывать самому себе, и поэтому в состоянии приказывать другим[1].
Мы найдем у Ницше высказывание, о том, что одни рождены приказывать, другие – подчиняться, что есть люди сильные и слабые, что люди не равны и не могут быть равны. Но это деление людей на «сильных» и «слабых» Ницше никак не привязывает к делению на классы, социальные группы или нации. Тот, кто считает себя сильным и может быть сильным, тот и сильный (не хочешь быть частью толпы, — не будь ей).
Идеологи немецкого фашизма любили Ницше, считали его своим идейным предшественником, но нацизма мы у него не найдем, не найдем проповеди расового (или классового) неравенства.
По всей вероятности, живи Ницше в 20-м веке, он бы аттестовал фашизм как идеологию толпы.
Но, поскольку Ницше – разрушитель, поскольку он призывал отвергнуть все существующие моральные нормы и попытаться создать новые, мы не можем счесть его совсем ни в чем не виновным. Конечно, ницшеанство причастно ко всем разновидностям нигилизма, какие имели место в истории Европы 20-го века.

Кто же такой ницшеанский «сильный»? К кому обращены его книги? Конечно же, он прав, люди делятся на слабых и сильных. Но те, кого, мы можем назвать «сильными», люди, которые могли и сотворили что-то великое (поэты, художники, лидеры каких-нибудь национальных движений) эти люди когда-то, и не так уж редко должны были чувствовать себя слабыми, сомневались в себе. Притом, что на свете полно самовлюбленных и уверенных в себе посредственностей (убежденных, что они «имеют право»). Так и непонятно, к кому Ницше обращает свои книги.
________________________________________
[1]«тому повелевают, кто не может повиноваться самому себе. Таково свойство всего живого» «Так говорил Заратустра», «О самопреодолении».
«Восстание — это доблесть раба. Вашей доблестью да будет повиновение! Само приказание ваше да будет повиновением! Для хорошего воина «ты должен» звучит приятнее, чем «я хочу». И все, что вы любите, вы должны сперва приказать себе». Там же, «О войне и воинах».
____________________________________________________________________________
О динисийском и аполлонийском началах культуры.
В работе «Рождение трагедии из духа музыки» Ницше говорит о динамике существования человеческой культуры. Можно сказать, это его философия истории.
История человечества не есть, по Ницше, прогресс, поступательное развитие. Логика существования той или иной культуры, того или иного народа подобна логике существования живого организма (или человеческого индивида): у нее есть начало и конец, расцвет и упадок.
Состояние той или иной культуры в тот или иной момент исторического времени есть, по Ницше, результат борьбы и динамического взаимодействия двух противоположных начал. Ницше называет эти начала именами двух греческих богов, Аполлона и Диониса.
Аполлон, бог солнца, символизирует начало, придающее форму, упорядочивающее.
Дионис, хтонический[1] бог, обозначает силу хаоса, но это одновременно и жизнедающая сила (это – та самая «жизнь», та самая «воля», которая является источником всех видимых форм).
Культура может стать чересчур аполлонийской, упорядочивающее начало в ней может возобладать. Так культура стареет. Чтобы отсрочить свою старость и смерть, культура должна выработать механизмы выпускания на поверхность дионисийского начала (чтобы культура была живой, в ней еще должен говорить хаос, который есть начало жизни).
Аполлонийской культуре (старой культуре) свойственны, по Ницше, два предрассудка:
1. Что все можно понять при помощи разума и с ним же господствовать. Этому предрассудку научил европейцев, прежде всего, Сократ (Сократ для Ницше — страшный враг).
2. Что все существует для индивида и во имя индивида. Человек аполлонийской культуры слишком заботится о себе, придает себе слишком большое значение (типичный обыватель, который любое несчастье рассматривает как нарушение мирового порядка). Принцип индивидуальности (представление о том, что индивид является самодостаточным и самоценным целым) – это принцип Аполлона (сам по себе он убивает культуру).
Знание, связанное с Дионисом, — оно глубже. Дионис знает, что индивид – лишь часть потока мировой жизни, что отдельные личности рождаются и умирают, а жизнь вечна и всегда права[2].
________________________________________
[1] «Хтонический» — подземный.
[2] «Из существа искусства, как оно обычно понимается на основании единственной категории иллюзии и красоты, честным образом трагедии не выведешь; лишь исходя из духа музыки, мы понимаем радость об уничтожении индивида. Ибо на отдельных примерах такого уничтожения нам лишь становится яснее вечный феномен дионисического искусства, выражающего волю в её всемогуществе, как бы позади principii individuationis, вечную жизнь за пределами всякого явления и наперекор всякому уничтожению. Метафизическая радость о трагическом есть перевод инстинктивно бессознательной дионисической мудрости на язык образов: герой, высшее явление воли, на радость нам отрицается, ибо он всё же только явление, и вечная жизнь воли не затронута его уничтожением. «Мы верим в вечную жизнь!» — так восклицает трагедия, между тем как музыка есть непосредственная идея этой жизни». «Рождение трагедии из духа музыки», пар. 16.
_____________________________________________________________________________
Воля к истине
Царь Мидас, которому удалось поймать Силена, спутника Диониса, стал допытываться у него, требуя ответить на вопрос, «что для человека является наилучшим?», — рассказывает Ницше некое народное греческое предание[1]. Долго молчавший демон, наконец, сказал, что для человека наилучшим было бы – никогда не рождаться, а вторым по достоинству – как можно быстрей умереть.
Истина, которая ведома богу Дионису, мрачна: человеческая жизнь полна страданий. Но, тем не менее, греки, создавшие этот миф, греки, которыми так восхищается Ницше, умели радоваться жизни. Они построили главное свое святилище (святилище, где жрица (пифия) возвещала будущее) в Дельфах и посвятили его богу Аполлону.
Так какой же бог говорит истину, Аполлон или Дионис?
Или, точнее: что такое истина, согласно Ницше?
Можно сказать, что истина, по Ницше, — это прекрасная иллюзия, которая созидается человеком (или посредством человека) над бездной океана мирового хаоса (мировой воли), над бездной Диониса, бога преисподней.
Можно сказать также, что истину говорит и тот и другой бог: дельфийская пифия говорила свои пророчества, сидя на треножнике, над впадиной, из которой вырывались ядовитые испарения, туманящие сознание. Жрецы толковали ее невнятный лепет. Он возвещал грядущее.
________________________________________
[1] «Рождение трагедии из духа музыки», пар. 3.
______________________________________________________________________________
Основные произведения:
«Рождение трагедии из духа музыки» (1871)
«Человеческое, слишком человеческое. Книга для свободных умов» (1878)
«Веселая наука» (1887)
«Так говорил Заратустра. Книга для всех и ни для кого» (1883-1887)
«По ту сторону добра и зла. Прелюдия к философии будущего» (1886)
«Сумерки идолов, или как философствуют молотом» (1888)
«Антихрист. Проклятие христианству» (1888)
«Ecce Homo. Как становятся сами собой» (1888)
«Воля к власти» (1888)